Алан Маршалл. Из сборника "Короткие рассказы"



^TКОЛЧЕНОГАЯ ДИНГО^U

Перевод Н. Ветошкиной

Тиму Сюлливану было семьдесят пять лет. Это был коренастый и сильный человек, с головой, увенчанной шапкой густых седеющих волос. Под действием солнечных лучей и ветра кожа его задубела, и лицо казалось высеченным из камня. Говорил он медленно, как бывает с людьми, не привыкшими к частому общению с другими.
Тим жил в Джиндабине - поселке у подножия Австралийских Альп. Здесь его знали все. Он был охотником на диких собак-динго и всю юность и зрелые годы провел в горах, возясь с вьючными лошадьми и капканами.
Он жил убийством. Общее уважение друзей, похвалы, неплохие деньги - все это приносило ему истребление динго. С мешками, набитыми скальпами убитых собак, он спускался с гор вниз, в поселок, собирал щедрую мзду и пополнял свои запасы. Он любил проехаться верхом по главной улице, ведя на поводу вьючную лошадь, нагруженную бряцающими капканами. Люди, стоящие в дверях трактира, махали ему:
- Как делишки, Тим?
Фермеры в широкополых шляпах, в клетчатых спортивных пиджаках угощали его в барах и, узнав, что в его капкан попала динго, от чьих охотничьих налетов они особенно пострадали, дарили ему банкноты по пять фунтов стерлингов. Они слушали Тима с интересом, потому что его успехи или неудачи имели прямое отношение к их собственным делам. Встречаясь с ним на пустынных горных тропах, во время объезда своих отар, они охотно придерживали лошадь и останавливались поболтать с ним о том, о сем.
Они наперебой приглашали его к себе, в надежде, что он истребит динго, нападавших на их овец.
- Пожил бы у меня в Гихи недельку-другую.
- В Ханкобане для тебя всегда найдется место.
Он был хорошим парнем, своим в доску, на него можно было положиться...
Видя отношение этих людей, Тим Сюлливан постепенно преисполнялся чувства гордости и уверенности в себе.
Он охотился на динго в течение пятидесяти лет. Преследуя их, он побывал на самых отдаленных лугах, спускался по кручам гор, где редко ступала нога человека. Он знал все тропы, по которым скотоводы и овцеводы гоняли свои стада. Он загнал немногих оставшихся динго в трудно досягаемые места, где они пробавлялись мясом мелких кенгуру и откуда боялись спускаться вниз в овцеводческие районы. Свое дело Тим знал хорошо.
Тиму было шестьдесят пять, когда умерла его жена - спокойная, толстая, приветливая женщина. Никто никогда не видел ее без фартука, всегда, прежде чем поздороваться, она тщательно вытирала о него руку. А потом сразу же начинала хлопотать на кухне, готовить вкусный ужин для гостя. Время от времени она бросала на мужа взгляд, говоривший, что она полностью во всем с ним согласна.
Пока жена была жива, Тим чувствовал себя молодым. Иногда, преследуя в горах какую-нибудь неуловимую динго, он по неделям не возвращался домой. Но жена постоянно была у него в мыслях. Он всегда был рад вернуться к домашнему очагу и без всякого удовольствия думал о необходимости снова отправляться на охоту и подолгу трястись в седле по горным дорогам.
Когда жена умерла, Тим внезапно почувствовал себя стариком. Будто кто-то снял с него плащ и он ощутил на спине холодное дуновение ветра. Движения его стали медлительны и, вместо того, чтобы думать о будущем, он стал вспоминать прошлое.
- Не могу я уснуть под воскресенье. Все о Нэл вспоминаю. По воскресеньям мы всегда жареное мясо на обед ели.
Тим продал своих лошадей и капканы. Он перестал охотиться и перешел на положение пенсионера. Когда он возвращался домой с покупками из бакалейной лавки, встречные неизменно обращали внимание на его осанку.
- Взгляии-ка на этого старика. Видал, какой важный! Не помню, как его зовут. Знаю только, что прежде он промышлял охотой на динго. Говорят, большой знаток своего дела был. Молодец, не опустился!
Тим был уверен, что старые знакомые будут относиться к нему по-прежнему дружески. Но для фермеров он теперь не представлял интереса. От него больше не было никакой пользы, никакого толка... Обыкновенный пенсионер, надоедающий своими рассказами о прошлом.
Люди, которым он прежде служил, начали его избегать. Встречаясь с ним на улице, они проходили мимо, даже не кивнув. И постепенно ему стало ясно, какое положение занимает он на общественной лестнице их района.
- Обидно мне как-то стало, когда он прикинулся, будто не узнал меня. Я у него на ферме один раз целый месяц прожил. Хотелось ему сказать: "Не бойся! Я у тебя взаймы не попрошу. И пивом меня угощать не нужно. Поздороваться с тобой хотел, только и всего". Да он уж мимо прошел.
Так продолжалось до тех пор, пока в район Снежной реки не перекочевала из Змеиной равнины Колченогая Динго и не стала разорять овечьи отары.
Восемь лет подряд Колченогая Динго скиталась по пастбищам Косюско в районе Снежных Делянок. О ней говорили повсюду, от долины Серой Кобылы и до берегов Защемленной реки. Ее вой слышали на Большой Трясине и следы ее видели на овечьих тропах. Кости задранных ею овец устилали берега реки, пересекающей болотистую равнину у подножия Снежных Гор. Поговаривали даже, что ее замечали в долине Монаро.
Колченогая Динго была крупная сука с густой бурой шерстью и коротким пушистым хвостом. В молодости она по недомыслию угодила как-то в капкан и сильно покалечила лапу, на которой остался всего один палец. Вот по отпечатку, оставленному этой изуродованной лапой, и узнавали ее фермеры, охотившиеся за ней.
Бежала она чуть прихрамывая, припадая на переднюю лапу. Прихрамывала она вовсе не от боли, которой давно не испытывала, и не оттого, что лапа была попорчена. Казалось, будто хромоту свою она выработала сознательно, будто именно в этой побежке крылась ее сила и неутомимость.
Она промышляла в одиночку. Иногда какой-нибудь кобель, пересекающий долину, заслышав ее вой, останавливался как вкопанный, долго нюхал воздух, подняв кверху морду, а затем поворачивался и устремлялся за ней по лесистым отрогам вверх на голую вершину, в ее царство.
Но приставшие к ней псы обычно не обладали ни ее смекалкой, ни ее хитростью и либо угождали в капкан, либо погибали от голода во время снежных заносов.
На горных плато, там, где кончались леса, весной вырастали обильные луговые травы, и овцеводы гнали туда свои стада и оставляли на все лето на арендованных у правительства пастбищах - "Снежные Делянки", так именовались на картах эти луга.
Лишь только первый всадник появлялся на вершине горы, Колченогая Динго убегала куда-нибудь в укромное место, где ее было не достать. Оттуда она делала свои набеги.
В марте, в начале зимы, овцеводы обычно забирают свои стада и гонят их вниз на вечнозеленые пастбища, неподалеку от ферм, куда дикие собаки не смеют соваться.
Зимой на высокогорных пастбищах не остается ни одной овцы, огромные снежные заносы и сугробы покрывают луга, и диким собакам приходится туго. Но Колченогая Динго всегда находила, чем поддержать свои силы. Говорили, будто в ветреные ночи, зная, что наутро следы ее будут заметены, она разрывает свалки возле туристских привалов и дач. Кое-кто из охотников, задерживавшихся в горах до первого снега, высказывали подозрение, что она питается овцами, отбившимися от стада во время перегона. Таких отставших овец нередко заносит снегом и их-то и унюхивала Колченогая Динго, труся по твердому белому насту. Почуяв теплое овечье дыхание, она начинала проворно разрывать снег, пока не добиралась до перепуганных насмерть, сбившихся в кучу овечек. Тогда она принималась рвать живое горячее мясо. Летом она являлась через две ночи на третью, выбирая ненастную погоду, когда ветер заглушал отчаянное блеянье, а ее собственное учащенное дыхание терялось среди массы других звуков. Говорили, что как-то раз в бурную ночь, когда ревел ветер и тучи то и дело закрывали полную луну, она загрызла на одном пастбище пятьдесят овец. А на Делянке Томсона она разбойничала целую неделю, пока он не вернулся.
Ее повадки знали все овцеводы. Ее выдавал метод убийства, как выдают отпечатки пальцев преступника. Еще задолго до того, как она получила свое прозвище "Колченогая Динго", рассказы об овцах с перегрызанным горлом, рядами лежащих на Снежных Делянках, ходили по всей округе. Дикая собака сначала долго бежала рядом с обезумевшей от страха жертвой и, дождавшись, чтобы та споткнулась, молниеносно кидалась на нее. Вонзив "клыки в горло, она делала резкое движение головой назад, ломая шейные позвонки злосчастной овце.
Еще живых овец овцеводы сволакивали в одно место и пересчитывали. Многих так и не находили. Их искалеченные туши валялись в глубоких горных ущельях, в расщелинах между скалами, где обрывалась их жизнь при последней отчаянной попытке спастись бегством.
Обозленные овцеводы подсчитывали потери и скверно ругались. Собираясь за стойкой бара в придорожных трактирах, вытирая с усов пивную пену, они строили кровожадные планы мести.
- Попадет она мне в руки, я ей покажу...
- Если она заберется в мое стадо, я за ней буду гнаться до самого Мэррея.
Из-за Колченогой Динго они теряли деньги и потому ненавидели ее. С каждой новой кровавой вылазкой, с каждой новой задранной овцой в воображении владельцев рисовался> все более свирепый зверь, мстительный и жестокий, по какой-то ему одному ведомой причине избравший их объектом своей ненависти.
Нападения более скромных динго приписывали ей, даже когда они совершались в местах, на расстоянии двадцати миль друг от друга.
- В среду она задрала несколько овец в Ущелье Гроггина.
- В среду она побывала на Большой Трясине. Она была в ответе за всех задранных овец; она была в ответе за разбойничьи похождения всех диких собак!
Ей лишь бы убивать, говорили про нее фермеры. Кровожадная тварь, осатаневшая от крови... С рычанием врезалась она в стадо, вонзала клыки в горло своей жертве, отпрыгивала с быстротой молнии и опять кидалась в самую гущу за новой жертвой. Грозное рычание, удар клыков, перегрызанное горло... Воображению фермеров она рисовалась вся обрызганная кровью, с окровавленной оскаленной мордой. Так по крайней мере описывали они собаку один другому, опершись о стойку бара, на привалах, у домашнего очага. По их мнению, стремление задрать как можно больше овец в стаде свидетельствовало о том, что для этой твари главное - убивать.
Прежде чем в Австралии появились овцы, динго питалась главным образом кенгуру. Кенгуру легко спасались бегством от преследующих собак. Опасность грозила только кенгуру, мирно пасшимся стайкой возле деревьев или поблизости от скал, прячась за которыми динго могли незаметно подкрасться к ним. Собака выпрыгивала из укрытия и, оскалив зубы, бросалась на кенгуру, не дав им опомниться. Два или три кенгуру обязательно оставались на месте, пока остальные улепетывали скачками.
Без еды не проживешь! Необходимо было пользоваться каждым случаем, чтобы брать добычу. Такие случаи представлялись далеко не каждый день. А мясом двух убитых кенгуру можно было кормиться несколько дней.
Но вот в горах появились овцы, беспомощные и беззащитные, которые не могли спасаться бегством. И динго убивали их, убивали одну за другой, сколько хватало сил - вовсе не потому, что находили в этом удовольствие, а потому, что их толкал на это инстинкт, родившийся тысячу лет назад, когда животные, чьим мясом они питались, были достаточно быстроноги, чтобы удрать.
Колченогая Динго выжила благодаря своей ловкости и умению добывать пищу, благодаря умению увертываться от пуль, капканов и яда, которые уготовил ей человек.
Она боялась людей, но от тех далеких дней, когда ее предки - домашние псы - вместе со своим черным хозяином впервые ступили на берег Австралии, у нее сохранилось какое-то подобие привязанности к человеку.
Иногда она следовала на почтительном расстоянии за людьми, перегонявшими стада, а то и за одиноким объездчиком. По ночам, издалека наблюдая за пылающим костром, она выла протяжно и прерывисто.
В этой части страны она была одна-единственная чистопородная динго, спасшаяся от охотников. Однако она не питала к людям никаких мстительных чувств. Чего нельзя было сказать про людей, в чьих обширных стадах она добывала себе пропитание.
Целых восемь лет охотники гонялись за ней. Сперва из-за шкуры, потом из-за скальпа, приобретавшего все большую ценность, потом из-за двадцати фунтов премии, пятидесяти фунтов, ста... Среди них были и фермеры, и городские жители, загорелые сильные молодые люди, и бородатые старики. Они отправлялись на охоту партиями, ехали верхом, ведя за собой навьюченных лошадей, или шли пешком, продираясь с ружьем сквозь кустарник и эвкалиптовые заросли. Они охотились в одиночку, или, закинув за плечо ружье со взведенным курком, ведя на поводу свою лошадь, через лесные чащи, по лугам, покрытым сочной высокой травой, спускались в глубокие ущелья, все время зорко посматривая по сторонам. Собачьи своры гнались по ее следу, горя желанием принести своим владельцам желанную награду. По бокам вьючных лошадей, тяжело взбиравшихся по отвесным тропам, покачиваясь, бряцали огромные капканы. Охотники брали с собой яд, катышки теста с битым стеклом, колья, ловушки... Они убивали брамби {Дикая австралийская лошадка.}, делали надрезы у них на боках и, надев перчатки, засовывали в мясо кристаллы сильно действующего яда. Они клали отраву в туши овец и коров... Рассыпавшись цепью, они с громкими криками прочесывали кустарник, на противоположной стороне которого стояли в ожидании их товарищи с ружьями наготове.
Колченогая Динго внимательно следила за их появлением и уходом.
Огорченные охотники спускались в селения ни с чем и рассказывали истории, из которых явствовало, что они отнюдь не потерпели поражения, а, наоборот, кое-чего добились. Они врали, хвастались, чтобы окружающие, не дай бог, чего не подумали.
- Я ее вторым выстрелом сшиб, - рассказывал Тэд Артур, - она еле встала. Думаю, дальше Маленького Туайна не доберется - там и дух испустит.
Тэд скрыл, что наткнулся на нее в долине Серой Кобылы, был от нее на расстоянии выстрела, выстрелил и промахнулся... Она скачками понеслась вниз по склону, преследуемая по пятам его собакой, и скрылась в зарослях акации. Когда мчавшаяся во весь опор лошадь Тэда достигла зарослей, Колченогая Динго выскользнула с другой стороны и исчезла в кустах. Тут-то он и нашел свою собаку, - она волчком крутилась на обрызганных кровью листьях.
Колченогая Динго выплюнула три приманки, положенные Рыжим Тэйлером, а Джек Бэйли клятвенно уверял, что еще один ее палец остался в его капкане.
Но... все они вернулись ни с чем - и Тэд, и Рыжий Тэйлер, и Джек, и многие другие. Ушли со Снежных Делянок, ушли с гор.
И вот тогда-то пять фермеров явились к Тиму. Они оставили у ворот свои машины и выстроились у двери, в ожидании, когда он отзовется на их стук. Тим пригласил их зайти. Он был знаком со всеми. Когда-то он считал их друзьями. Они крепко пожали ему руки, они по-прежнему хотели быть с ним в дружбе.
- Тим, мы приехали поговорить с тобой относительно Колченогой Динго, - сказал один. - Вчера она задрала семь моих овец, а в прошлую пятницу Джек недосчитался пяти. Нужно принять срочные меры. После ее нападения овцы, оставшиеся в живых, разбегаются кто куда - одному богу известно, сколько мы недосчитаемся, Кроме тебя, никто с ней не совладает. Мы хотим, чтобы ты за это взялся. При твоем опыте ты это быстро провернешь. Нет, нет, погоди - выслушай сначала, - поспешно добавил он, заметив, что Тим хочет что-то сказать, - мы знаем, что ты, так сказать, ушел на покой, но...
Они льстили ему и восхваляли его охотничьи таланты. Все как один утверждали, что привезти скальп Колченогой Динго может только он один. Уж это точно! Они все берут на себя: снабдят его припасами, дадут лошадей и снаряжение. За ее скальп он получит сотню фунтов. Он же еще совсем молодец, любо-дорого смотреть! Они вспоминали, как он спускался с самых высоких гор в сильнейшие бураны, как проехал раз верхом девяносточетыре мили от восхода солнца до заката.
- Такого в могилу кулаками не затолкаешь! - сказал один из них другому.
Они осыпали его похвалами, но Тим не слушал. Он смотрел на стены своей хижины. Там на крючках было много чего развешано: старая уздечка, заржавелый сломанный капкан, шкура динго, выцветшие фотографии в рамках из раскрашенной пробки или в рамках из ракушек, вырезанные из журналов литографии с изображением лошадей... Как часто сидел он здесь и смотрел на все эти вещи. Тут была вся его жизнь. А за окном виднелась гора, узкая тропинка вилась по ней ввысь - туда, где царили холод и одиночество. То самое одиночество, которое так часто посещало его в этой хижине.
"Такого в могилу кулаками не затолкаешь", - подумал он.
Их слова приятно отзывались в сознании. Боли, ломота, покалывания, изжога, порожденные бездельем, все болезни, которые, казалось, только и ждали сигнала, чтобы наброситься и окончательно завладеть им, внезапно бесследно исчезли. Он покажет им, этим людям, которые, словно старую рухлядь, хотели выбросить его дружбу, на что он еще способен. Он снова оказался им нужен. Никто не смог? Ну, уж он-то сможет!
- Я привезу вам ее шкуру, - сказал он.
Они повели его в трактир и щедро угощали. Все давали ему советы. Все знали, как можно поймать эту тварь.
- Ее запахом мочи в капкан можно заманить, - сказал один из скотоводов, чья жена, устав от жизни в лесу, переселилась в Мельбурн, - по такому следу она десять миль пробежит.
Тим помалкивал. Уж ему-то известны все виды приманок. Привяжи суку, в то время когда ей кобель нужен, подставь под нее жестяной лист, слей собранную мочу в бутылку и закупорь - и можешь считать, что кобель у тебя в капкане или хотя бы на расстоянии ружейного выстрела. Но неужели этот болван не понимает, что речь-то идет о суке. На нее это не подействует.
Тим сразу стал обдумывать план действий. Ему вспоминались былые победы, когда с поразительным упорством он мог месяцами преследовать динго - преследовать до тех пор, пока ему не становились известны все ее привычки, особенности нрава, все ее слабости... И теперь он поступит точно так же.
Четыре дня спустя он пересек долину Риде и направился по горной дороге, ведущей в Бэрлис. Вблизи протекала речушка Гихи, которую питали тающие снега, все еще в изобилии покрывавшие Снежные Горы. Тим держал путь к пастушеской хижине неподалеку от равнины Дикой Коровы, где овцеводы, перегонявшие свои стада на летние пастбища повыше в горы, не раз видели следы Колченогой Динго.
Она еще не успела задрать ни одной овцы, рассказывали овцеводы, хотя один из них, не раз замечавший, как она трусит вниз, спускаясь из долины Серой Кобылы, говорил, что за зиму она еще больше истощала.
- Она прямо как чувствует, когда при тебе нет ружья, - сказал овцевод. - Как-то раз остановилась в каких-нибудь сорока шагах и смотрит на меня, и на морде у нее прямо написано, что она обо мне думает.
Тим прожил в пастушеской хижине два месяца. Это была его штаб-квартира, откуда он отправлялся в поездки по окрестностям. Он разыскивал следы Колченогой Динго и часто, сидя у костра, слышал ее вой.
Он много передумал о ней, сидя вечером у костра. И проникся к ней какой-то странной симпатией. Такая ли уж она беспощадная и жестокая, как о ней рассказывают? Так ли уж она зла? Он ведь тоже зарабатывал на жизнь убивая, и убивал не без удовольствия. Он всегда смотрел на пойманную в капкан динго с приятным возбуждением. А затем убивал ее. Но вспоминать об этом не любил. Его тешило восхищение окружающих, заработанное ценой убийства, но и эти мысли он отгонял от себя.
"По части динго ты мастак, нужно тебе отдать справедливость. Во всей Австралии не сыщешь лучшего охотника на динго".
И вот, наконец, Тим увидел Колченогую Динго. Он возвращался верхом с припасами, которые накупил в Джиндабине, когда на глаза ему попалось почти у самой дороги нагромождение камней. Расщелины, образованные наваленными друг на друга огромными булыжниками, могли служить прекрасным убежищем для Динго.
Тим спешился, бросил поводья и стал внимательно высматривать ее следы. В них никогда не оставалось вмятин от когтей. С возрастом и от вечной беготни когти ее стерлись, и на земле отпечатывались лишь подушечки. Не так, как молодые динго - они всегда оставляют отчетливые отпечатки своих когтей.
Да, Колченогая Динго здесь побывала. Вот они - ее следы. Она оказалась старше, чем он предполагал. Всматриваясь, Тим обнаружил отпечаток ее изуродованной лапы. Он обернулся и посмотрел на горный склон, словно ожидая увидеть ее, притаившуюся среди камней. И в этот момент она выскочила из расщелины слева от него, одним скачком оказалась на плоском валуне и замерла на мгновение, глядя на него. Винтовку Тим оставил на лошади. В следующее мгновение собака исчезла, словно ее смело со скалы, на которой она только что стояла. Она скользила за деревьями и скалами, искусно прячась от него. .
Тим встречал Колченогую Динго еще не раз. Он хорошо изучил все ее повадки. Она была не в меру любопытна. Часто, прежде чем незаметно исчезнуть, она подолгу наблюдала за ним из-за какого-нибудь валуна. Ему попадались и другие динго, которых она наплодила от домашних псов. Но они Тима не интересовали. Он поставил себе только одну задачу - уничтожить Колченогую Динго. Она прославилась на весь район - так же, как и он?
Тим долго выслеживал ее. Бегала она довольно быстро - это он знал. Обычно она рысцой трусила по тропе, низко опустив голову и свесив на сторону язык. Так Динго могла бежать без устали милю за милей. Выходя на охоту, она каждый раз выбирала новый путь. Возвращаясь назад в горы, не спешила, позволяла себе поваляться в траве или обнюхать пень, который, она знала,, может привлечь внимание других собак. Она уже побывала в овечьей отаре, насытилась и могла не торопиться.
В лунные ночи Колченогая Динго порой останавливалась, задирала вверх морду и принималась протяжно выть. Вой этот всегда вызывал у Тима беспокойство и страх. Реакция его на вой динго не притупилась от многолетней привычки. Безутешный вой суки каждый раз вызывал в нем ощущение безысходного одиночества и тоски. Это был крик живого существа, оторванного 6т себе подобных, крик, который выражал их общие чувства,
Тим обнаружил старую овечью тропу, которая спускалась со скалистой вершины и упиралась в большой луг. Здесь часто паслись отары овец. На этой тропе Тим поставил два капкана. Сделал он их на совесть и оставил до времени. Когда-нибудь Динго пробежит и здесь. Пройдут месяцы, дожди и солнце так обработают их, что ни один зверь их не заметит. Капканы подождут.
Потом он разыскал овечьи тропы, по которым Колченогая Динго пробегала совсем недавно. На той, что шла по самому уступу горы, Тим обнаружил ее следы, ясные и четкие - еще не тронутые ни дождем, ни ветром. Она всегда выбирала путь вдоль горного кряжа и избегала равнинную местность и тропы, пересеченные ручьями. Забравшись на просеку, по которой прогоняли овец или скот, она неохотно покидала ее, бежала по просеке милю за милей, сильно выбрасывая вперед передние лапы - привычка, усвоенная ею на высокогорных кочковатых лугах. И на такой просеке Тим поставил капканы в форме буквы "Н". Для них он выбрал место, где по обе стороны тропы шли густо поросшие травой кочки - Колченогая Динго вряд ли свернула бы тут в сторону.
Капканы на динго Тим использовал точно такие же, как на зайцев, только побольше, - каждый капкан с двумя пружинами. Когда капкан захлопывался, зубья не сходились вплотную, они только захватывали лапу собаки, но не отсекали ее.
Тим надел старые перчатки, перепачканные засохшей кровью брамби, положил на тропу мешок, поставил рядом капкан и старым ножом обвел вокруг него глубокую черту. Затем осторожно подрезал дерн, вынул пласт и переложил на мешок - часть дерна лежала вверх землей, часть вверх травой, чтобы легче было вернуть на: прежнее место. В образовавшуюся ямку капкан вошел точно, как по мерке.
Тим с удовольствием устанавливал капкан. В этом деле у него был огромный опыт и сноровка. Сейчас он чувствовал себя заодно со всеми людьми, хорошо знавшими и любившими свое ремесло. Он ощущал их дружескую поддержку. К земле он руками ни разу не притронулся. Каждый кусок дерна он перекладывал с помощью ножа. Под защелку он осторожно подложил немного сена, чтобы в пружину не набилось земли. И не стал прикрывать защелку бумагой, как в капкане на зайцев, чтобы своим шуршанием бумага не испугала приближающуюся собаку.
С такой же тщательностью Тим упрятал цепи от капкана. Каждую цепь удлинял кусок проволоки, к которой прикреплялась так называемая "волокуша" - коряга, специально подобранная Тимом. Капканы были не слишком тяжелыми, так что динго могли тащить их за собой некоторое время, не подвергаясь опасности потерять лапу.
Когда капканы и цепи были замаскированы, Тим поднял мешок с остатками земли и, отойдя в сторону, вытряс его. Затем мешком стал обмахивать свое сооружение, сметая рассыпанную землю. Он собрал ножом и разбросал вокруг опавшие листья и сухие коровьи лепешки, пока не скрыл все следы.
Затем он с удовольствием осмотрел дело своих рук. Чем дольше простоят капканы в земле, тем больше у него шансов изловить Динго.
Через два дня Тим прошел мимо своего сооружения, но ничего не обнаружил; приехав на четвертый день после ненастной ночи, он привязал лошадь поблизости и осмотрел участок земли, над которым так усердно потрудился. Два капкана были захлопнуты и закиданы камнями и комьями земли, словно в знак презрения. Колченогая Динго, видимо, протрусила по тропе с опущенной; головой, заскочила между параллельными палками буквы "Н" и у перекладины остановилась как вкопанная, подозрительно принюхиваясь, - об этом говорили следы ее лап, глубоко отпечатавшиеся в земле. Затем она стала пятиться, стараясь ступать по старым следам, пока не вышла за пределы капкана. Затем повернулась спиной и начала задними лапами рыть и откидывать землю и камни, пытаясь засыпать и обезвредить спрятанное оружие.
Тим уселся в седло и смотрел на ее работу. Вот отвеет ему. Легкая улыбка заиграла на его лице.
В следующие месяцы он перепробовал все известные ему уловки. Работая в перчатках, испачканных кровью, он закладывал кристаллики яда в свежие надрезы на теле только что убитых брамби. Убивал он только отощавших брамби - нажравшись жирного мяса и почувствовав, что проглотила яд, собака может вызвать у себя рвоту. Но Колченогая Динго объедала мясо вокруг надрезов, не прикасаясь к яду. Тим делал попытки отравить туши задранных ею же овец. Динго к ним не притрагивалась.
И продолжала свой разбой. На Болотистой равнине, на берегах Богонга, на склонах Рыжей Коровы оставались трупы задранных ею животных. Она убивала со все большей ожесточенностью. Казалось, предчувствие опасности делало ее все отчаянней.
Тим таскал за собой на веревке, привязанной к седлу, протухшие бараньи ножки. Он проезжал так не одну милю, стараясь навести ее на приманку - свежую, заранее отравленную печенку. Колченогая Динго не раз следовала за ним до самой приманки, а затем забрасывала ее землей. А как-то раз подтащила одну приманку к другой, свалила их поверх третьей, лежавшей на открытом месте на самом солнцепеке, и рядом с этой кучей отравленного мяса еще и нагадила.
Что это - знак ее презрения? Тим пнул ногой помет Динго и улыбнулся. Нет, до такого ей, пожалуй, не додуматься. Просто запах разлагающегося мяса надоумил ее оставить свою метку - на случай, если здесь появятся и другие собаки.
На небольшой полянке Тим обнаружил озерцо с прозрачной водой. Берега были подмыты и поросли сухой желтой травой, свисавшей над водой, в которой отражались ее хрупкие стебли. На берегу, там, где в траве была небольшая прогалинка, Колченогая Динго оставила на суглинке следы своих многострадальных лап.
Тим внимательно изучил их, потом осмотрелся вокруг. Деревьев здесь не было. Лишь один развесистый эвкалипт рос в двадцати шагах от озерца. Тим знал, что, напившись, Динго непременно побежит под ближайшее дерево и постоит там или приляжет, чтобы немного передохнуть в тени. К дереву следы не вели - трава здесь была слишком густой. Но под самым эвкалиптом трава была примята - явный признак того, что собака там побывала.
Тим поставил вокруг эвкалипта четыре капкана. Когда он закончил работу, трава, земля, ободранная корж выглядели так, словно их и не касалась рука человека. Тим остался доволен собой, он был уверен, что теперь-то уж победа будет за ним.
Дня через два он вернулся к этому месту. Динго забросала капканы землей. Она напилась воды из озерца, затем протрусила к эвкалипту и с минуту постояла, напряженно принюхиваясь. Ее чуткий нос унюхал признаки его деятельности. И тут явился страх, а затем желание уничтожить источник этого страха. Тим хорошо ее понимал. Навьючив капкан на лошадь, он поехал прочь, не испытывая при этом ни злости, ни обиды.
Он преследовал ее с винтовкой в руках и стрелял в нее издалека, но попасть с такого расстояния в цель ему уже не хватало зрения. Он следил за облачком пыли, поднимавшимся за ней, ехал по пятам, пока следы Динго не терялись среди камней высоко в горах.
Колченогая Динго остерегалась его все больше - винтовка пугала ее, - и она все реже стала попадаться ему на глаза.
Получая от скотоводов сведения об очередных убийствах, Тим переезжал из одной хижины в другую на высокогорные пастбища и по неделям ночевал в каком-нибудь стоящем на отшибе сарайчике, построенном пастухами, в котором они живали не более недели-двух в году.
Тим перезимовал в хижине скотовода Гичи, расположенной по дороге в Ханкобану. Необходимый провиант он закупал в лавках, принадлежавших Гичи, и недостатка в продовольствии никогда не испытывал. Когда в горы пришла весна, Тим поднялся вслед за отступающими снегами к самой вершине. С неделю он разыскивал здесь следы Колченогой Динго и наконец обнаружил их - они шли по земле, перетоптанной отарой овец, поднимавшейся в горы. Одна отставшая от отары овца пала жертвой Динго.
Порой Тиму начинало казаться, что одолеть Динго невозможно, что все его искусство бессильно против ее инстинкта самосохранения. Казалось, не было такой горной тропинки, где бы он не ставил своих капканов, такой полянки, где бы не пытался поймать ее на приманку.
Он взял за правило регулярно наведываться на ту старую овечью тропу, где поставил свои первые капканы, когда только пришел в горы. Почти год прошел с тех пор. Выпавший снег прикрыл капканы, сильные ветры утрамбовали землю под ними, солнце, дожди и мороз стерли все следы человека, тропа вилась вверх, теряясь вдали, и единственно, чем здесь пахло, - это травами и наступавшей весной.
Лошадь Тима сама хорошо знала дорогу. Она шла рысцой по кочковатой равнине, а Тим спокойно отдыхал в седле, опустив поводья. Он ничего не ждал, просто эта прогулка вошла у него в привычку.
Когда он увидел Динго, съежившуюся, с поджатым хвостом, прерывисто дышащую, увидел, как беспомощно она скребет землю, его обуяло острое волнение, скорее похожее на боль. Тим остановил лошадь. Воздух был неподвижен. В мертвой тишине Тим соскочил на землю. Он упивался победой, как крепким вином. Ему слышались восторженные крики, они доносились издалека с гор и подбадривали его...
Но прошел момент, и плечи его согнулись от непонятного ощущения вины. Тим подошел к Колченогой Динго. Ее держали два капкана - их обнаженные челюсти вцепились ей в переднюю и заднюю лапы. Капканы пролежали в темноте более года и пропитались запахами земли. Цепи туго натянулись, не давая Динго возможности добраться до спасительной высокой травы.
Тим приблизился, Динго отпрянула назад, насколько ей позволила цепь, а затем посмотрела на него, прижимаясь к земле, и, не подымая морды, беззвучно ощерила клыки.
Они уставились друг на друга - старый человек и старая собака-динго. Оба - убийцы, для обоих наступил час подвести черту. Тим смутно сознавал это сейчас. Сотнями убитых динго был усыпан его одинокий жизненный путь. А путь Колченогой Динго - это бесконечная вереница задранных овец. Склоны гор, где она родилась, были покрыты их бездыханными трупами. Ее жалкий вид сейчас поразил Тима. Разве скажешь, что это прославленный убийца? Фермеры видели в ней зверя, которому убийство доставляет удовольствие. По их рассказам, это холодный, расчетливый преступник. А перед Тимом лежало несчастное старое животное, в смертельном страхе перед выстрелами капканов, зубами охотничьих собак. Да он и сам мало чем от нее отличается, подумал Тим, разве только что лучше умеет скрывать свои страхи. Он прикрывал их самоуверенной улыбкой, гордостью, с которой до сих пор убивал. Теперь, видя ее страх, Тим понял, что гордиться собственно нечем.
"Я привезу вам ее шкуру", - обещал он фермерам. Да, он привезет ее шкуру; он дал слово.
Я убью ее, рассуждал Тим, и тем самым убью самого себя. Что мне останется - жалкая жизнь пенсионера? Никаких тебе больше дружков, забудь, как тебя угощали в пивной. Не жди приглашений в богатые дома. Вернусь в свою хижину и умру в ней - и это будет конец всему.
Тим стоял и смотрел на Колченогую Динго, раздираемый сомнениями. Ему так хотелось жить, шагать по жизни с гордо поднятой головой.
Внезапное отчаяние заставило его решиться. Благоразумие отступило на задний план.
Он схватил с земли бревно и приблизился к собаке. Лицо его в этот момент выражало боль, но сильные руки не выпускали бревна. Колченогая Динго выжидательно смотрела на него, совсем распластавшись на земле, в горящих глазах ее было отчаяние. До сих пор она молча щерилась, теперь вызывающе зарычала. Тим замахнулся бревном, чтобы ударить ее. Динго прыгнула из последних сил, потянув за собой обе цепи, и удар, который он нанес ей по виску, толкнул ее в сторону, а натянувшиеся цепи сковали прыжок. Закинув голову, она повалилась на бок, лапы ее задергались в предсмертных судорогах.
Тим снова ударил ее, уже не со злостью, а с отчаянием, а затем повернулся и пошел к лошади. Он вдруг почувствовал себя старым и измученным и с трудом переставлял ноги. Прислонившись головой к седлу, он жадно глотал воздух, пока не прошло гнетущее чувство вины за содеянное преступление. Тим снова выпрямился.
Он вернулся к распростертому на земле телу Колченогой Динго и высвободил лапы, зажатые капканом. Оттянул тело в сторону - голова собаки беспомощно запрыгала по камням. Даже мертвая, она продолжала вызывающе скалиться. Стертые клыки обнажились в последней страшной гримасе. Тим отвел глаза в сторону.
Наконец он решился. Он похоронит ее в зарослях травы и сделает это с той же тщательностью, с какой ставил свои капканы.
Трава качалась под ветром над ее могилой, а овечья тропа выглядела точно так же, как прежде - до того, как он принес сюда смерть. Тени облаков плыли по склонам гор, напоминая следы Колченогой Динго, а в небе кружил горный орел.
Он выбрал неплохое место для ее могилы,


Алан Маршалл. Из сборника "Короткие рассказы"